Обычно все больше смотрим на запад или восток, но как-то все чаще мы сегодня проходим мимо собственной истории, собственных художников. Мои учителя в свое время заставили меня несколько иначе посмотреть на эту ситуацию, и учиться искать ответы, где бы они ни находились.

Я увидел несколько картин, которые впрочем видел раньше, но теперь посмотрел на них по-новому. Потом прочитал несколько строк — и внутри меня откликнулось так много. Красивый был человек, настоящих Художник. Не все, хотя многие, его взгляды я разделяю, но сама жизнь его не может не мотивировать, не может оставить равнодушным. В ней есть то некое настоящее, которое сегодня на мой взгляд все чаще протекает меж пальцев современного художника.

Василий Верещагин. 

Текст — Яков Владимирович Брук

 Верещагин — художник легендарной судьбы и славы. Для современников — и на родине, и в Европе — он не только выдающийся живописец, но и отчаянный революционер, порывающий с общепринятым в жизни и творчестве, выдающийся талант и выдающаяся натура — быть может, как натура он даже значительнее, грандиознее, чем как талант. «Верещагин не просто только художник, а нечто большее», — записал Крамской после первого знакомства с его живописью и спустя несколько лет вновь заметил: «Несмотря на интерес его картинных собраний, сам автор во сто раз интереснее и поучительнее».

Он жил как бы вопреки всему, что представлялось неизбежным и установленным, словно не ощущая гнета жизненных правил и житейских обстоятельств. Это был человек эгоцентрического склада, откровенно позволявший себе в словах и поступках не считаться с окружением и обстановкой, неудобный в общении, резкий до надменности, изменчивый в настроениях, непредсказуемый в действиях, «человек экспромтов», как сам однажды себя назвал.

Натура нервная, импульсивная, необыкновенно активная и действенная, Верещагин всю жизнь проводит в разъездах. Для него как будто не существует границ: он живет в Петербурге, Ташкенте, Мюнхене, Париже, в конце жизни — в Москве; предпринимает длительные путешествия — на Кавказ и в Туркестан, в Индию и Палестину, по Европе и России, на Филиппины и Кубу, в Америку и Японию. Как офицер, он принимает участие во всех военных действиях, которые ведет русская армия, — в Средней Азии, на Балканах, в Японии. Это человек громадной энергии, несокрушимой воли, незаурядной отваги и мужества, разнообразных умений, «бывалый человек», привычно и уверенно чувствующий себя и за мольбертом, и в седле, и в походной палатке, и во фронтовом окопе.

Верещагин никогда не писал по заказу, не склонялся на просьбы и увещевания, исходили ли они от властей, от критики или от публики. Человек обостренного до болезненности чувства достоинства, он более всего боялся потери независимости, того, что «последует, когда мне заткнут глотку деньгами», как он однажды выразился. Он не искал поддержки власть имущих, вообще избегал «писания и говорения с важными людьми», поскольку знал за собою особенность быть дерзким и даже грубым против воли. В официальных кругах ему платили тем же: относились недоброжелательно, находили сюжеты его картин тенденциозно-мрачными, а его самого готовы были числить главой нигилизма в русском искусстве. «Я буду всегда делать то и только то, что сам нахожу хорошим, и так, как сам нахожу это нужным», — Верещагин всю жизнь верен этому принципу и в творчестве, и в убеждениях, и в отношениях с окружающими.

В русском искусстве он стоит особняком. У него нет непосредственных учителей и прямых последователей. Он не связывает себя приверженностью ни к какому художественному объединению, стоит вне партий и кружков, не ищет и не принимает ничьих наград. В 1874 году Верещагин публично отказывается от предложенного ему звания профессора Академии художеств, мотивируя это тем, что считает «все чины и отличия в искусстве безусловно вредными». Этот поступок получает широкий резонанс: по существу, Верещагин первый из русских художников, кто решается гласно, открыто, демонстративно поставить себя вне традиционных порядков, — делает то, «что мы все знаем, думаем и даже, может быть, желаем; но у нас не хватает смелости, характера, а иногда и честности поступить так же», — как прокомментировал его поступок Крамской.

Верещагин твердо убежден, что художник должен обращаться один на один к зрителю. Для него приемлема лишь одна форма обращения к публике — персональная выставка. При его жизни их было свыше шестидесяти — едва ли не во всех европейских столицах, крупнейших городах России и Америки. Верещагин первый русский художник, кто программно обращался не только к отечественному зрителю, но к людям всех стран и был услышан в мире.

Среди его почитателей — цвет европейской интеллигенции: Тургенев и Стасов, Крамской и Забелин, Репин и Менцель, Лист и Мусоргский, Гончаров и Гаршин, Брандес и Сара Бернар. Где бы ни проходили выставки художника, они везде и неизменно привлекали неслыханное число людей, становились предметом страстных, порою ожесточенных споров, оставляли по себе неизгладимое впечатление. «Еще памятно, — свидетельствует Александр Бенуа, — как 20 лет тому назад ломились на выставку Верещагина и какое чудовищное и огорашивающее впечатление производили его пестрые и кровавые картины.

Выставки эти, устроенные в комнатах без дневного света, увешанных странными чужеземными предметами и уставленных тропическими растениями, производили ужасный, непреодолимый эффект. Нам ясно помнится, как толпилась перед ярко освещенными электричеством громадными картинами непроницаемая, все растущая масса народа. Эти яркие или мрачные гигантские полотна, на которых шагали феерично разодетые индусы, богато разукрашенные слоны с магараджами на спинах, на которых тянулись по горам в глубоком снегу несчастные войска, или поп в черной ризе отпевал под тусклым небом целое поле обезглавленных голых покойников, — эти полотна действовали, как тяжелые кошмары горячки».

Кому интересно — здесь можно прочитать продолжение, это не отнимет у вас много времени.